?

Log in

...when you look long into an abyss, the abyss also looks into you...

> Recent Entries
> Archive
> Friends
> Profile
> previous 40 entries

November 27th, 2013


03:27 pm

 

February 23rd, 2013


09:14 am


Все утро какая-то старуха в черном платке сует свою морду в окно и вглядывается в комнату. Я лежу на полу, похожая на древесный порубок, не хочу шевелиться и дышать. Сердце стучит кое-как, наверное, мается болью, а старуха все смотрит в оконце, высматривает, не умерла ли я. Как належуся вдосталь, встану и переваливаясь пойду на свет белый, немилый мне и тошнотворный. Увижу деревья и рассевшихся на ветвях птиц, ждущих от людей малую кроху. Старуху если увижу, то удавлю пояском, он у меня толстый, достанет, чтобы свернуть старую шею. Морок она на меня навела, целый день внутри черный маятник качается, в тоску и уныние меня вгоняет. Волосы мои седые облюбовали вши, завившиеся от грусти моей непросветной. Как встряхну головой, да разлетятся в стороны волосы, а вместе с ними и мысли напрочь вылетают, оставляя внутри глупость и обнаженность. Чувствую, невидимая змея к моей душе подбирается, желает яду ей укусом впрыснуть. А земля теперь уж не та, вся рассохлась и буграми размаялась. Раньше бывало потяну одеяло из травы зеленой, приподниму его, и лягу в прохладу черную, где червячки по мне щекотно ползают. Лежу так я словно мертвец, а сама все думаю о том, что небо нынче тоже испорчено. Испорченный творог вместо облаков над головою кучится. Из него и сочится влага дрянная, кожу умертвляющая. Под травою хорошо, с обратной стороны ее зелени. Там корешки и камешки, черная плотность, пустота. Старуха меж тем влезла в окно и ходит вокруг меня, поплевывает. Встать и ушибить ее желтую голову не могу – туловище не послушается. Глядь, а старая гадина-то – это я. Вгляделась я в нее и вижу, что глаза проваленные у нее и щеки, такие же как на мне. Те же жилы на шее и уши увядшие. Грудь мешками сдутыми лежит и живот большой и противный. Обняла бы я старую, да не слушаются руки меня. Стала она мне теперь еще омерзительней, после того, как почувствовала в ней я себя. Удавила бы камнем тяжелым, на грудь бы плиту неподъемную кинула, да голову раздавила бы глыбой. А старуха все крутится возле меня, смотрит короткими взглядами, будто меряет со стороны. Раздавлена нынче я, а она как сорока все прыгает. Рот раскрыла я и чувствую, идет звук как из ревущей водопроводной трубы. Похоже на вой обреченного к смерти слона. О чем я вою и почему слова людского выдавить не могу, не знаю. Что-то сделалось со мной неладное, перекосило вдоль и обратно. Видно, не долго лежать мне, старуха на похороны явилася. Пусть уж порадуется, душенька, пусть потрет мои серые щеки пальцами. Буду лежать я как на камне солнечном букашечка. Слезы соленые пустит в меня старушечка. Мне бы пожить бы еще хоть полвека-то. Но уж придется уйти в путь далёко. Старушка скривилась и хныкает, будто уже я извилася, изошлася. Поздно-рано ты плачешь-то, мне еще половину годочков от силы-то. Если солнце надо мною сожалится, проглочу его или ножом истыкаю. Сядь что ль рядом с ногами, старушечка, дай белки твоих глаз посмотрю-ка я. Будто и впрямь это я сижу, а лежишь будто ты. Вот и сердце мое разорвалося, черными брызгами все усеявши. Перед глазами стоят стены земляные, глубокие, а вверху быстро небо бежит да лопаты работают. Прыгай что ли ко мне, в тесную могилочку, полежим-полежим, обнявшися, да подышим червями-то. Эх, в труху превращаемся, мысли скручены мокрыми тяпками. Что ж старуха, пришей себя черными нитками ко моей белой коже. Будем вместе смотреть сны про смородину и зябнуть от дождевых ручейков. Взмах платка и все обернулось в безграничную синюю тьму небесную. Отрываемся от земли мы и взлетаем на серогривых волках. Мимо серебро ярких звезд и одиночество. А под нами живущие, но для нас уже недоступные. Улетаем мы исчезаем и растворяемся. Вскоре и имя свое забывается..
Current Music: Leyland Kirby - 1 (Version 14)

 

February 12th, 2013


10:26 pm - midnightjazz



 

December 20th, 2012


02:13 pm - Hello, Winter


 

October 8th, 2012


12:10 pm

.Collapse )

 

11:28 am - 78 сфер
"Вот комната моя.
Из переездов
всегда сюда.."

Выглянуло, погуляло, порезвилось с золотым кругом палящего солнца, поглазело на себя со стороны — слегка ужаснулось, теперь вновь вворачивается, постепенно, неторопливо, верно, не колеблясь в своем намерении слиться с отражением в зеркале. Воспомниания о серых мраморных ступенях, ведущих к нижним водам, становятся отчетливее, дом, старый и больной, с засохшими ранами вновь благоухает разваливает тело на ложе застывающих стрелок. Точка вновь называется центром, распахнуты напитанные воздухом и солнцем зрачки охотно поедаются, и благодать, накопленная жаркими ночами чужого неба и дыхания. Хрипит
Немой рот рассыпает градом слова на несуществующую землю, батистовые письма просроченной нежности тлеют в пыльной памяти томных пальцев, отплясавшей феерии сна..
Появление прозрачного цвета, хрупкого присутствия, канувшего в Лету.. рвет виски на языки жарящего пламени. Прохладные пальцы синего взлета в зарнице открывающегося окна
Пробужденный зрачок остывшего за ночь моря, спасательная шлюпка давно ведет дружбу с околодонными рыбами — на рассвете они заплывают в стены спальни, полной недосказанных фраз, чтобы шептать свои песни
Хрусталь сползает с потолка, царапает тепло живота рисует на глади карту светового дня
Смешай мякоть изгибов и остроты гранитного угла виском.. не на смерть, на вдох но вение выдоха стягивает грудь Искалечит ровным рядом цифр негу порхающих рук Десница довезет к Ашторет Потянет на куски распустивишхся бутонов холодного мрака иней воды — пощады не будет
- ты говоришь о ядерной войне
- не о войне. О нас с тобой

Близкое поглощение - прикуси свой хвост крыло Скрещение двух до получения креста.. крещендо Разрыв полярных сфер Прорыв плевры неоконченной мысли - выход в высь, все полнолуния.. Сгустком темной материи ночной анестезией сплетается узор Не повторить пером - летающие кисти устали Долги твои столетия. Ребенка в окнах глаз выманю украденными осколками цветных стекол - на холме венериных слез нацарапается колыбель Превращение в дугу ра

Океан предстанет двумя большими артериями, двумя огромными стенами, высокими, выше неба. Волнующимися и влажными, свежими, сверкающими, с маленькими хвостиками крошечных рыб внутри, за стеклом толстой воды, которые споют в глаза свои немые песни. Между двумя столпами, корабль, как скорлупа зажатый в тисках безумной воды. Не убьет, приласкает мелкими брызгами лицо, вернет назад выплескивая на тело бешенную пену при попытке сделать неправильные па. Корабль качнется словно люлька с маленьким грудным подкидышем на неспокойной линии водного громилы-изувера, полюбит без остатка, пригнется, чтобы показать сочные куски голубогоо неба.. иногда В глубине плавают бесхребетные слепые рыбы Голубыми сигнальными сердцами в решетке ребер источают луч непрерывного холодного света Не производит вибрации Не касается Не ласкает Не кусает Струится
"..вот комната моя Здесь родина.
Здесь - будто без прикрас
Здесь - прошлым днем и нынешним театром
Но завтрашный мой день не здесь"

 

August 12th, 2012


09:46 am
Утром был нежно-голубой туман. Солнечные лучи старались пробить ватно-молочное облако, но вязли в его бесплотной толще. Человек открыл глаза и подошел к окну. По ту сторону прозрачной поверхности плотными клубами врезался в остроуглые строения туман, заполняя собой каждую щель и всякое пространство. Человек стоял, любуясь расстелившейся внизу нежной периной и ему хотелось стать великаном, чтобы опустить в туман свое уставшее тело и втягивать носом небесную пряжу облаков. В голове звенела невесомость, какая часто случается после многосонной ночи. Еще не осознавая остро яви, человек прижался лбом к стеклу и долго вглядывался в мутную глубину, пытаясь разглядеть деревья или людей. В руке хотелось сжать крепко апельсин, чтобы чувствовать, как капли кислого сока с брызгом разлетаются на гладкой поверхности пола. Человек был раздет и отсутствие одежды совсем не ранило его. Тысчи игл одиночества тыкались в крошечные кратеры кожных пор, чтобы достать все еще спящее тело знанием о том, что новый день наступил. Календарь лгал насчет текущей даты и часы тоже не желали держать шаг вслед за реальностью. Человек трогал волосы, спутавшиеся на голове и плечах. Как изгибы жизненных линий, они переплелись в совершенно немыслимых направлениях, подчас образуя клубок, который невозможно распутать. Волосы - это прожитая жизнь, спрессованная в растрескавшиеся на концах миллиметры. Легкие работают наоборот, дыша всем пространством сразу и выдыхая его в глубину грудной клетки. Внутри работают молоточки, бьющие пустотой в виски. Человеку хочется снять кожу, выйти на улицу совершенно нагим и обмотать себя туманом, чтобы стать кольцом венеры. Лишенный кожи человек неуязвим для памяти окружающих. Его лицо никогда не сможет подарить им воспоминания о чертах, которые их хищная память будет держать в тайниках подсознания. Человек жалеет, что не может освободиться от кожи. Ему она кажется мертвой, куриной, покрытой обожженными волосками и бледными пупырышками. Покрытую изнутри жиром и противной слизью, ее хочется сбросить возле ног, как поношенное нижнее белье. Потом подобрать с пренебрежением и брезгливостью, и бросить в огонь, чтобы она съежилась в крошечные комочки и завоняла сожженной памятью. Чистая нагота, болезненно-холодная и жгущая, похожа на рождение заново, когда еще совсем тонки слои, отделяющие душу от окружающей агрессивной среды и даже первый сквозняк вызывает резкую боль. Человек переживает в своих акварельных мыслях избавление от кожи, но в его руках нет апельсина и волосы по-прежнему спутаны на концах. Туман внизу постепенно сгущается и кажется, что своей плотной массой он вот-вот начнет давить дома. День начинается, но человек не желает его и старается сделать аборт своего сознания, чтобы погрузиться в темную пустоту еще на несколько часов или дней, а затем снова прижаться к стеклу. Будет ли туман в следующий раз или внизу засверкает ослепительная прозрачность воздуха, человек не знает. Он думает, что туман это какой-то знак или символ, возможно, река, пробивающая себе путь и в бурный поток которой нужно броситься, чтобы унестись в неизвестность. Протянувшаяся через всю жизнь нерешительность. Сомнение в смысле собственной души. Человек отворачивается от стекла, оставляя внизу загустевший туман. Он идет к постели, садится на край, и вспоминает детский стишок. Нелепые слова четырехстишия окунают его в далекие воспоминания. Значения слов изменились и из них ушло что-то истинно настоящее. Перебирая их языком будто старушка, считающая монеты на базаре, человек заряжает себя в магазин невидимого пистолета, взводит курок и выстреливает собой в пустоту. Размазанное по вечности сознание наконец обретает желанный покой и еще на несколько тысяч лет человек погружается в невесомость отсутствия..
Current Music: Mathias Grassow & John Haughm - Mosaic III

 

June 6th, 2012


12:01 pm
Маленький мальчик незаметно положил косточку от абрикоса в пиджак мертвеца, которого обступила плотная толпа и отпевал батюшка. Все думали, что внучок очень огорчен смертью дедушки и только хитрая девочка заметила, что мальчик вложил косточку в карман. Она ничего не сказала, ей так же понравилось, что из могилы вырастет абрикосовое дерево.

 

May 31st, 2012


10:20 am - ..and I was looking for a friend of mine

Current Music: JD - I

 

06:49 am
Чернильный треугольник набрякшей тучи разрядился на толпу задравших головы стариков. Их мучила небесная жажда и они глотали своими пересохшими глотками крупные капли, которые впитывались в их иссушенные годами тела. Одна женщина с лицом, на котором нет выражения, а есть только рассаженные симметрично органы, острым концом сложенного зонта проткнула спину белесому существу, чем-то похожему на ангела. Ей очень хотелось приколоть его к деревянному забору, как насекомое иголкой. Полуангел трепыхался и источал золотистый свет из глубокой раны, на который тут же слетались бархатные мотыльки, старавшиеся измазать поверхность своих крыльев в светящейся патоке. Высохшие старики шуршали под увядающей тучей как пожелтевшие газетные листы и в их шелесте также был слышен гул выжженных солнцем бескрайних степей. Молекулы, разрушающие сами себя из-за неспособности выносить рождение новых клеток. Беспричинная мелодия, идущая из небольшой деревянной флейты, приросшей к губам белоснежной девушки. Исколотый транквилизаторами олень слонялся по городу, мотая рогатой головой и вклиниваясь в толпы ничего не замечающих людей. Они казались ему похожими на насекомых и он своим бесчувственным и покрытым инеем языком лизал их тела, будто муравьиные сочленения. Люди отстранялись от холодного языка, остро пахнущего лесом и морозным наркозом. Олень встал на колени и молился кому-то, кто сможет прийти с большим двухствольным ружьем, и выстрелисть ему в центр толстого черепа. Рога, казалось, подпирали небо и чуть протыкали его, а из прорех капали фиолетовые капли переспевшей черники. К оленю подошла слепая девушка и стала целовать его рога, а само животное отбросило в стороны лапы и конвульсивно подергивало ими. Глаза и девушки и оленя были полны чистой озерной воды в глубоких омутах которой затаившийся водоворот, напряженной пружиной придавленный временем. В ладонях девушки из-под кожи пробивались ростки и она подставляла их солнцу. Внутри нее росло молодое и гибкое дерево, семечко которого избрало слепую девушку, чтобы вобрать в свои корни ее нетронутую чистоту. Олень лизал языком нежные ростки и терся рогами о живое дерево. Как и полагается, у деревьев нет глаз, зато есть чувствительный ствол и нежная листва. Взобравшись оленю на спину, девушка-дерево оторвалась от земли и воспарила. Опьяненный наркозом олень улыбался, все еще надеясь на заряд дробины, способный вышибить наружу его стесненные мозги. Люди расступались перед девушкой на олене, а она их не замечала, потому что у нее не было глаз. Небольшие язвочки сочились новыми ростками, сидящее внутри девушки дерево набирало силу и олень чувствовал его рост..
Current Music: Adrian Anioł - Black Background III

 

May 27th, 2012


12:40 am - Ayn Rand, Atlas Shrugged
Far in the distance, beyond the mill structures, she saw a string of gondolas waiting on a siding. The bridge of an overhead crane cut the sky above them. The crane was moving. Its huge magnet held a load of rails glued to a disk by the sole power of contact. There was no trace of sun in the gray spread of clouds, yet the rails glistened, as if the metal caught light out of space. The metal was a greenish-blue. The great chain stopped over a car, descended, jerked in a brief spasm and left the rails in the car. The crane moved back in majestic indifference; it looked like the giant drawing of a geometrical theorem moving above the men and the earth.

 

May 22nd, 2012


07:59 am - Dream Landscapes






for choiceCollapse )
Current Music: Astrowind - Kaidanovsky - The Station Where Trains Never Stop

 

March 27th, 2012


02:13 pm



 

March 15th, 2012


02:43 pm
Днем видела девушку, у которой вместо рук - ветви. Похожие на березовые, но более мягкие. Листочки на них не растут, зато есть много зазубрин и шрамов. Девушка рассказала, что в место крови в руках сок, который очень любят пить ее близкие. Обычно они делают несколько насечек под нежной корой и подставляют стеклянные банки, чтобы собирать в них сок. От потери жизненных сил, девушка часто падает и рани себя, но близкие не обращают на это внимания. В последнее время слишком холодно и они все чаще и чаще поглядывают на ее руки, желая срубить ветви и бросить в огонь, чтобы ненадолго согреться. Боясь остаться без рук, девушка ходит по чужим дворам и очень напугана. Я гладила ее мягкие ветви-руки, желая успокоить, и почему-то думала, что они никогда не расцветут и не покроются полупрозрачной душистой листвой. Прощаясь, я была уверена, что если встречу ее здесь в следующий раз, то у нее не будет одной руки, а будет белеть как свежий пенек короткий обрубок..
Рядом с канавой сидели мальчик и девочка, увлеченно вглядывались в воду и что-то возбужденно обсуждали. Совсем маленькие, не больше пяти лет отроду, они держали в руках длинные ножницы и что-то резали ими в воде. Заинтересовавшись, я подошла к малышам посмотреть поближе и стала свидетелем их странной охоты. В кишащей крошечными головастиками воде они стремительно орудовали ножницами и резали пополам всех подряд. Мальчик уступал в проворности девочке и очень злился, желая преуспеть в количестве изрезанных существ. От хаотичных движений он часто резал одного головастика на три-четыре и даже больше частей, в то время как сосредоточенная девочка делала только одно, но очень выверенное движение и сразу же переключалась на новую жертву. Наблюдая за детьми, я стояла рядом, но они совсем не замечали меня. В моих руках был большой кусок сырого говяжьего мяса, который я прижимала к груди. Довольно быстро малыши управились со всеми головастиками и с удовольствием наблюдали за результатами своей охоты. На дне канавы плотным ковром лежило бесчисленное количество изрезанных существ, среди которых некоторые были еще живы. Лишенные половины тела головы, открывали рты и смотрели своими черными глазами-точками в колышащуюся массу отсеченных конечностей, вероятно, выискивая среди них свои. Подняв кусок мяса над канавой, я отпустила его, он с плеском плюхнулся в воду и мгновенно пошел ко дну. Оживившиеся малыши схватили свои ножницы и ринулись резать и колоть кусок мяса. Покидая их, я думала, что всего через несколько минут ковер из мертвых головастиков покроется слоем мелко изрезанных кусочков мяса, а мальчик с девочкой переключатся на новый объект охоты..
Поднимаясь по лестнице к себе домой, а одном пролете я увидела седоволосого мужчину предзакатных лет. Он стоял около заляпанного окна, оперевшись руками о подоконник и произносил разные числа. Делал он это не механически, а с душой, иногда надрываясь, а затем затихая и изменяя ритм. Комбинации цифр были совершенно бессвязными и, очевидно, не вели к какой-то итоговой сумме, как к смыслу цифровой череды. Дослушав окончания перечисления чисел, я обратила внимание на то, что последним числом оказался ноль, что прозвучало как точка. В создавшейся тишине мужчина заметил меня и поспешил поинтересоваться моим мнением об услышанном. Польстив ему, я сказала, что высоко оценила комбинацию цифр, отчего он очень оживился. Он сказал, что эти стихи написал сегодня ночью и это одни из его самых лучших стихов. Мне стало скучно слушать его дальше и я поспешила домой. Он далеко не первый, кто придумал писать стихи не словами, а числами. Ночью мне снились кошмары, что, впрочем, довольно обычно. Больше всего меня тревожил постоянно повторяющийся ноль..
Current Music: Plague Machinery - Anti-Clockwise Rotation

 

February 22nd, 2012


03:17 pm
Утром видел голого мужчину, куда-то спешившего по скрипящему снегу. Город еще находился во власти предрассветных снов и никто кроме меня не видел этого человека. Я спросил его, почему он раздет и куда направляется. Он посмотрел на меня своими блеклыми глазами и ответил, что уходит от себя, своего дома и спящей одежды. Так он хотел освободиться от привычек, которые сделали его своим рабом. Пожелав ему удачи, я подумал, что он, вероятно, через пару часов переохладится и спустя несколько дней погибнет в больнице. Дома его будет ждать обувь и прочая одежда, вещи и мебель, но он не вернется, потому что его следы на снегу, оставленные голыми пятками, уже почти замело и обратно дороги нет.
За этими странными мыслями я встретил художника, который рисовал на снегу. Рядом с ним стояла большая емкость с черной краской, в которую он макал твердую от холода кисточку, и наносил краску на снег будто на холст. На очерченном квадрате снега он рисовал что-то понятное только ему. Для всех остальных этот квадрат казался покрытым грязью и копытью, осквернением чистого снега его прямой противоположностью. Когда художник закончил, я спросил у него, что именно он изобразил, ведь теперь его картина представляла собой равномерно покрытый черной краской квадрат посреди заснеженного поля. Художник очень удивился моему вопросу и заподозрил меня в слепоте. Наконец он решил открыть мне тайну своей работы и сообщил, что нарисовал черную землю, в которой по его мнению находится могила. Вскоре он стал собираться по своим прочим делам и великодушно предложил воспользоваться нарисованной им могилой. Я поблагодарил его и сказал, что подумаю, а он на прощание сообщил, что вот уже десять лет каждую зиму рисует множество могил и чувствует себя профессиональным могильщиком. В малоснежные зимы и в другие времена года он очень грустит и каждую ночь засыпая видит перед собой новые полотна-могилы, которые ему предстоит написать.
Возвращаясь домой мне привычно встретилась пожилая женщина, выгуливающая на поводке небольшую курицу. Она считает птицу своим ребенком и утверждает, что снесла яйцо из которого и появилась ее дочь. Курочка мерзнет и неохотно следует за матерью. Иногда женщина останавливается и достает из кармана пальто кусочки хлеба. Она бросает их на снег и смотрит как дочь проворно склевывает еду и переминается с лапки на лапку. Потом они обычно уходят в свой подъезд, а я прохожу к следующему, в котором живу. Несколько раз женщина предлагала мне взять курицу в жены, когда она подрастет, но я всегда вежливо отказывался, говоря, что к тому времени стану слишком старым, но один раз все же сказал, что подумаю над ее предложением. Заходя домой я пытался представить себе жизнь с женой-курицей. Вероятно, я мог бы ее приучить клевать хлеб со стола и спать со мной в постели. Чтобы не травмировать ее, мне придется исключить из своего меню яичницу, хоть я ее очень люблю. Понимая, что не в силах навсегда отказаться от яичницы, я все же прихожу к мысли, что жить с курицей не смогу.
Закрыв за собой дверь, я лег на пол, укрылся теплыми вещами и заснул. Я всегда сплю по утрам, когда город начинает свои суматошные будни. Мне снились механизмы, с которыми я говорил. Огромные шестеренки, узлы, агрегаты, в которые было встроено мое тело. Вместо крови по моим венам мчалось горячее масло, а мои мысли звучали как холодный и гулкий скрежет. Я и есть - механизм, который спит и представляет себя человеком. А за окном тихо падает снег..
Current Music: Cosey Fanni Tutti - Selflessness, Pt. 2

 

February 8th, 2012


10:46 am
Посреди занесенной песком и снегом степи тихо тащится поезд, продуваемый ледяным ветром. Он полон сонных людей, сидящих на грязных полках и вглядывающихся в желтый свет фонарей. Где-то внизу стучат устало колеса и что-то скрипит, задевая ледяные пружины рессор. Поезд едет вперед, но у всех ощущение, что никаких направлений в степи нет. Машинист давно сбился с пути, ослепнув от затянувшего горизонт снега и поезд соскочил с блестящей стали железной дороги. Теперь он буксует в сугробах и бесконечен его невидимый путь. Луна так низко повисает над степью, что высунув руку в окно, можно потрогать ее холодное желтое пламя. Иногда состав замирает и тогда все сонные люди слушают как монотонно поет свою песню степной ветер. Он проникает в поезд и морозит людей, но они этого не ощущают, потому что их оцепеневшие души давно замерзли от самих себя. Машинст курит трубку и выпускает клубы дыма, превращающегося в снег. Покрытые инеем усы иногда звенят на морозе, а бледные пальцы примерзают к рычагам. Но вскоре поезд несколько раз фыркает, будто бы пятится, и начинает медленно нащупывать путь. Глаза людей едва оживают, но тут же снова плавятся, глядя на желтый фонарный свет. Сугробы стоят стеной и поезд вгрызается в них, прорезая туннели, а любопытный глаз луны заглядывает в темноту, провожая состав. Пробившись сквозь белые горы, состав словно гусеница, вытягивает себя на пустынное плато, где обозленный одиночеством ветер, врезается в щели и наполняет своим дыханием вагоны. Беззвездное небо нависает над белой равниной, залившей собой горизонт и сверху состав кажется одиноким блестящим волосом, упавшим с чьей-то седой головы. Кашель людей и скрипы их промерзших до костей тел слышны в темноте после того, как гаснет желтый свет в глубине обледеневших окон. Свет не вернется, но это никого не тревожит, потому что сон пассажиров слишком глубок. Слепой машинист курит не зажженную трубку и верит, что поезд никогда не пристанет к платформе. Тихий свет смотрящей в окна луны едва освещает дорожки внутри вагонов, по краям которых застыли в один ряд тысячи спящих ног..
Current Music: The Caretaker - When The Dog Days Were Drawing To An End

 

February 2nd, 2012


02:37 pm


Она часто обнаруживала себя в очень странных и тревожных местах, не отдавая себе отчет в том, как она в них попадала. С детства к ней приходил небольшой человек с обезображенным угольно-черным лицом и колол ее пером неизвестной птицы. Она не боялась необычного человека, лишь в первый раз небольшая тень страха покрыла ее открытое лицо, но он быстрым движением уколол запястье пером и молочно-густое спокойствие вошло в ее кровь. Человек появлялся внезапно и предугадать его приход не представлялось возможным. В любые помещения и комнаты с закрытыми окнами и без таковых, он проникал беспрепятственно, просачиваясь через стены как дым. Каждый раз он возникал на пороге ее сна, когда маково-сладкая нега приятной тяжестью заслоняла сознание и уносила в сон. Через полуоткрытые веки она видела размытую фигуру чернолицего коротышки, уже готового вколоть птичье перо ей под кожу, из которого масляно-белая молочная капля устремится в кровь и заволочет пушистыми облаками восприятие яви. Тогда все закружится в мягком вихре, искривится пространство и на несколько мгновений наступит черная тишина. Потом она развеется и девушка обнаружит себя в неизвестном месте. Каждый раз это были пространства, будто родившиеся в лишенных рассудка головах, в которые она попадала как безвольный зритель и наблюдатель. Гигантские цапли расхаживали по выложенному шахматными квадратами мраморному полу и своими изогнутыми клювами жалили безголовых карликов, в ужасе разбегавшихся от птиц. Ловко подхватывая и глотая карликов, птицы разбухали, как идущая на нерест рыба. Едва держась на тонких лапах, птицы качались от отяжелевших брюх и часто падали, ломая конечности. Но даже с обломанными лапами, они не бросали свою ужасную охоту и продолжали глотать обезумевших карликов. У некоторых птиц рвались животы, из которых вываливалась их добыча. Не в силах усмирить свой инстинкт, цапли разевали клювы и едва освободившиеся карлики снова проваливались в дырявое брюхо. Она стояла посреди шахматного поля и наблюдала за копошением ненасытных птиц, утративших способность передвигаться. Когда затихли все разорванные жадностью цапли, безголовые карлики вылезли из их животов и стали расчленять свою добычу. Так она стала свидетелем необычной охоты, лишь окончание которой позволило понять, кто истинная жертва, а кто победитель. Постепенно карлики стали меркнуть и она перенеслась в большой белый зал, в котором на песчаных подушках лежали тысячи беременных женщин. Их животы были похожи на церковные купола и на вершине каждого стоял черный крест. Между женщин расхаживал рогатый мужчина в черном балахоне. Он осматривал бесчисленных рожениц и плевал на из светящиеся животы. Внутри сразу же отзывалось шевелением и рты женщин открывались в монотонных стонах. Она была в центр зала и видела бесконечные холмы готовых к родам животов. Внезапно рогатый отошел в сторону и вознес руки вверх. Произнес несколько звуков и хлопнул себя по щекам. Натужный ветер, вырвавшийся из тысяч одномоментно выдохнувших воздух ртов, положил начало родам. Одновременно животы напряглись и задрожали в гигантских усилиях. Вой тысяч женщин стеклянным столбом звенел, пронзая пространство и как набухшие бутоны животы выворачивались наизнанку, выстреливая наружу неисчислимое множество младенцев. Все они тут же начинали плакать и ползать вокруг своих бессильно лежащих матерей. Привязанные пуповинами, они ползли по кругу будто на привязи и маленькие васильковые глаза их, были слепы, но наполнены злобой. Наблюдавший за всем рогатый, довольный родами, ходил между женщин, и сшибал черной палкой кресты с опавших животов женщин. Запах сырого мяса и густого темного меда лежал полупрозрачной пленкой на телах матерей, задушенных своими дочерьми пуповиной. Так родились новые женщины, на розовых животах которых рогатый палкой намечал кресты, которые спустя годы, когда младенцы вырастут в женщин, обратятся в вершины куполов, под крышами которых будут вызревать новые девочки с васильновыми злыми глазами.
Current Music: Rasalhague - Ganymede

 

January 18th, 2012


04:46 pm



 

December 27th, 2011


02:15 pm - Hello, Franz.

Current Music: Taylor Deupree and Marcus Fischer - In A Place Of Such Graceful Shapes

 

01:48 pm - .
Ночью опять не спалось. Я пыталась уснуть и достичь расстворения в черном самозабвении, но сознание упортно цеплялось за явь, как шуруп вворачиваясь в мою усталость и ночное оцепенение. Несколько раз я вставала и слушала, как растут в темноте цветы. Они шептали мне что-то на своем медленном языке и голоса их были похожи на голос языков пламени, разрезающих черноту ночного леса. Наслушавшись их шуршание, я возвращалась в постель, остывшую и измятую, и укрывалась одеялом, не чувствуя своих ног. Бессонница выстужала рассудок, вдыхала холод в уставшую сопротивляться грудь и обеляла брови. Как снежная королева, отдыхающая в своих ледяных покоях, я лежала в квадратной пустоте тесной комнаты и думала о своей старшей сестре. Мне вспоминались ее длинные и красивые пальцы, которыми она ворошила мои непослушные волосы. А потом она показывала мне театральное представление. Недалеко от дома она нашла мертвую кошку с разодранным брюхом. Очень радостная своей находкой, сестра принесла ее в дом, надела через отверстие в животе на руку и начала рассказывать от ее имени сказку. Мне нравилось сидеть рядом, вдыхая запах случившейся смерти, смотреть на оскаленную пасть и стеклянные глаза дохлой кошки. Сестра делала разные движения и окоченевшие лапы мертвого зверя, похожие на покрытые шерстью палки, двигались, будто смерть передумала и отступила. Тихим голосом, идущим из чрева сестры, вела свой рассказ кошка. Она говорила что-то про своих погибших котят и про луну, которая проткнула острым серпом ее душу. Рассказала про мучения и смерть, а еще про странное место, где собираются все погибшие кошки. До самого вечера я слушала представление, а потом мы с сестрой выбросили кошку, сели в темноте на пол, обняли друг друга и заснули со слезами на дне наших душ. Вспоминая сестру, я думала, что она теперь там же, где обретают покой отстрадавшие земную жизнь кошки. Она, верно, стала их королевой, я представляла себе ее, сидящей на красивом троне, покрытой блестящей и пушистой накидкой, а у ее ног лежат прижавшись кошки. Их глаза прищурены и вечный полусон, в котором они пребывают, окутывает пространство покоем. Сестра сидит с застывшей навечно улыбкой и легкими, как невесомость, движениями, гладит своих любимиц, в глазах каждой из которых вселенная. Перед тем, как выбросить закончевшую представление мертвую кошку, сестра вытащила у нее из пасти клык и отдала мне. Я носила его при себе как медальон или оберег, а еще часто держала во рту, пытаясь принять его будто собственный зуб. Зуб потерялся на похоронах сестры. Мне кажется, я случайно его проглотила, когда гроб опускали в землю и ливень хлестал мои щеки. Он до сих пор во мне, я чувствую, что глубоко внутри он начал обрастать плотью, сначала нежной и слабой, а затем более грубой. Со временем он вырос в полноценную кошку, которая спит в моем животе и иногда дергает лапами. Тогда я ощущая ее словно ребенка, который еще не родившись, толкает изнутри свою мать. Моя внутренняя кошка всегда со мной и ее спокойное мурчание похоже на голос сестры. За этими мыслями подступил рассвет. Несколько раз я вставала и залезала под ковер, лежащий на полу. Мне казалось, что там спокойней и безопасней. Свернувшись клубком, я лежу поверх одеяла и смотрю одним зрачком на серый рассвет. Мой разум прошит электричеством ночи и бессонная пустота сосет изнутри вакуум. Где-то глубоко в животе подала движение лапкой моя внутренняя кошка. Ее бесконечно долгий и спокойный сон - это изнанка моей бессонницы. Я улыбнулась и крошечная слеза скатилась по желобку маленькой морщинки к высохшим за ночь губам. Кончиком языка впитала соленую каплю, зрачки набухли новым рассветом..
Current Music: Pharmakustik - Radionecrosis

 

December 9th, 2011


11:57 am


Немного лысый, Николай Степанович очень страдал от вшей. Он боролся с ними с самого детства и даже когда врачи окончательно вывели тварей с поверхности его тела, он чувствовал, что некоторым врагам удалось прорваться под кожу и изнутри отравлять его жизнь. Николай отчаянно терся об острые грани всевозможных предметов, щипал себя больно за жирные ляжки, радуясь ярким, как сливы, синякам, но бой продолжался без видимых достижений. Прохожие сторонились чудного мужчины, избегали смотреть на его странную тряску и считали его сумасшедшим. Особенное непонимание Николай встречал в те моменты, когда потереть задубевшую шкуру было не обо что, кроме тела случайного гражданина. Николай исхитрялся прижаться к какой-нибудь дамочке брюхом и с наскоку им потереться, пока живая терка не отпрыгивала от него как блоха. Порываясь продолжить движения, Николай старался догнать шуструю тетку, но она ускорялась с недостижимой для него скоростью и он в свербящей нужде переключался на другого беднягу. Однажды Николай Степанович долго терся о спящего бродягу, наполяя его пьяный сон сильной морской качкой. Позиции блох постоянно менялись и Николаю приходилось следовать театру военных действий. Укачавшегося бродягу противно стошнило, но разъяренный Николай лишь отмахнулся от рвоты и продолжил гнать насекомых к шее. Там он сумел окружить их кольцом и не дать прорваться за уши, после чего принялся истреблять негодяев. Лупя грязным ботинком бродяги по своей шее, он расправлялся со вшами и очень радовался характерным щелчкам, с которыми трескались их ненавистные панцири. Очнувшийся от шторма бродяга был очень испуган и полагал, что провалился в ад. Оскаленное лицо Николая Степановича, оргазмирующего в предчувствии победы, окончательно помутило бродягу и он погрузился в полуобморочный сумрачный сон. В последствии, бедняга почти не пил, помятуя горячечный бред. Николай Степанович же, одержав победу, с пунцовым и потным лицом, шагал в сторону дома. Отобрав у ребенка детский флажок, он воткнул его в карман своего пиджака и четко выстукивал победный марш. Вздернув жирную голову, он уверенной поступью, вызывавшей дрожание щек, продвигался по городу и изумленные взгляды прохожих понимал как ликующий трепет пред доблестью солдата-победителя. Дома Николай опрокинул в себя большую кастрюлю с супом и протолкнул в глотку несколько куриц. Жена, удивленная сиянием мужа, не знала, с какими словами ему подластиться. Довольный собой Николай, объявил себя победителем и потребовал от жены принимать его как великого воина. Весь вечер с пластинок звучали победные марши, а жену Николай заставлял придумывать и зачитывать поздравленья с победой. Уже ощущая себя, стоящим в блестящем мундире на художественном полотне, Николай нагонял воздухъ в щеки и со свистом стравливал излишки, выпучивая глаза. В самый сладостный миг, когда он, как желанный носитель победы, уже взбирался на согласную отдаться жену, за плечом что-то слегка заметно зачесалось. Облитый ведром холодной воды, Николай моментально забыл о половых пожеланиях, и застыв монолитной фигурой, прислушивался к плечу. В нем снова что-то настоячиво зачесалось и члены победителя мгновенно устремились вниз. Недобитки вновь бросили вызов его воинскому величию и это значит, что предстоит новый бой. Присев на растекшуюся как плюха теста жену, он горько заплакал. Под его протяжный вой все новые и новые покалывания отзывались в груди, ногах, животе, и даже в заду. Враг собрал целые полчища, но сердце Николая больше не чувствовало сил на новую схватку и отбивало морзянку о стремительной капитуляции..

 

December 2nd, 2011


10:51 am - Плач палача



Current Music: Vortex - Fatalism

 

November 27th, 2011


01:38 pm


Тишина. Холодными искрами блестит невесомо падающий снег с огромного серого неба. Ветер заставляет вихриться снежинки, но этот танец беззвучен, как одинокая смерть замерзающего зверя. Пространство тугое, как резиновый мячик, и в то же время разреженное и пронизанное пустотой. Погружая голову в снежный сугроб, мгновенно замедляются мысли, их пучки свиваются в упругий канат. Холод дарит спокойствие и гарантирует долгий сон. Человек с усилием продвигается по заснеженному полю. В его руке две ниточки нервов, оканчивающиеся острой синевой замерзших глаз. Он идет по снежной пустыне и висящие на нервах глаза видят черно-белые поры миллиардов тел сомкнувшихся снежинок. Холодный пар, вырывающийся изо тра мужчины, свидетельствует о том, что его дыхание холоднее, чем морозный воздух. Не оглядываясь на свои большие следы, человек прокладывает тропу в тишине белого пространства. В его голове нет мыслей, он не имеет желаний и душа его, прокаженная одиночеством, не чувствует ничего, кроме давящей многотонной тишины. Не известно откуда появившиеся листья падают на снег и кажется, что это небольшие обмякшие птицы, осознавшие несовершенство своих крыльев, падают вниз, зная, что никогда больше не смогут взлететь. Человек продолжает свой путь, изначально не имеющий цели. Как льдина, отколовшаясь от айсберга, плывущая без всяких ожиданий и надежд, человек делал шаг за шагом, не расчитывая куда-то придти. День сменялся ночью и мягкое моргание далеких звезд безмолвно наблюдавших за путником, было похоже на застывший в вечности снегопад. Глаза все также свисали с руки чужчины и, не имя век, не могли расчитывать на уход от действительности. Иногда холодные капли слез застывали крошечными льдинками на их синеве, но вскоре ветер их очищал и они продолжали вбирать в себя пространство. Большая фигура мужчины не ведает усталости или боли. Неутомимо, но очень механически отстраненно, он выбрасывает по очереди свои огромные ноги, и тянет тело вперед. Один на всю вечность, он потерян для всех ориентиров и маяков. Как летучий голландец, не нуждающийся в действительности, мужчина застыл в безвременье. Шагая по тонкой кромке разных миров, он никогда не разомкнет лист Мебиуса своей судьбы и будет скитаться бесконечно. Удаляющаяся фигура медленно затирается вечерней поземкой и кажется, будто вечного путника не существует, как нет ничего в этом проглоченном тишиной пространстве..

 

November 21st, 2011


09:37 pm




Доджь лил не стихая вторую неделю. От холода и высокой влаги, все пространство было пропитано крошечными каплями и казалось, что мир поглотила вода. За серостью и темнотой почти не было видно ничего, кроме размытых фигур, которые бродили бесцельно, неуклюже переваливаясь. Это были утопленники, которые по привычке продолжали ходить, раздутые от воды и мертвенно-белые. Они подходили к домам и смотрели в окна своими водянистыми глазами, стучали в двери, но им никто не открывал. Отголоски прежней жизни, они не были интересны оставшимся в живых и только один сумасшедший мужчина собирал их в толпу и вел хоронить. Утопленники послушно следовали за ним, буряля и булькая о чем-то мертвом-своем, и их покорность была похожа на окружающее пространство, оглушенно-затихшее под натиском бурной стихии. Безумец хоронил мертвецов, загоняя их в огромные овраги и засыпая песком, но вода размывала ненадежные могилы и утопленники снова бродили по городу, теперь уже совсем не имея никакой цели. Некоторые пока еще живые люди присоединялись к ним, потому что тоже не видели выхода и не ждали спасения. Им казалось, что находясь среди мертвецов, жизнь не так страшна и опасна. Отупевшие от страха люди все чаще сбивались в толпы и ходили неровным строем по колени в воде. Перемешавшись с мертвецами, они часто брели, поддерживая друг друга и только неживая бледность и следы разложения позволяли понять, кого жизнь не успела покинуть. Оставшиеся сиротами дети отыскивали своих утопших родителей и как волчьи щенки, испуганно, жмущиеся к убитой охотником и остывшей матери-волчице, боялись отходить от родных, но понимали, что родители их больше не защитят. Обессилевшие мертвецы сдавались воде, ложились лицами вниз и позволяли потокам унести себя в неизвестность. Даже остывшие мысли утопленников иногда обращались к хмурому небу, затянутому километровым туманом, и замороженные зрачки всматривались вверх, надеясь отыскать спасение. Небо отвечало бесконечным дождем и утонувшие люди затихали, не услышав ответа. Их набухшие разложением и водой тела были уродливо одинаковы и черты многочисленных лиц стирались как акварельные кляксы. Неразличимые друг для друга, мертвецы утрачивали связь со своим прошлым и только огромные ритуальные костры, которые оставшиеся в живых люди жгли на крышах, приносили покой их узмученным влагой телам и душам. В небо взмывало множество огней, похожих на факелы газовых скважин, в которых земля возносила на небо жертвенный дым, моля о спасении. Подсвеченное размытыми в тумане огнями, небо мерцало и угрожающе багровело. Оставшиеся живыми люди с надеждой смотрели вверх, ожидая знака или спасительного сигнала. Вместе с ними тысячи мервых глаз смотрели в небо и на пылающие огни, видя в светящейся плазме прекращение бессмысленного послесмертия. Не сговариваясь, они вереницей стекались к огню, вливаясь в переплавляющее их пламя, и горели, как обманутые осенние листья..

 

November 11th, 2011


01:18 pm - Здесь ТЫ, в каждом слове, как это чувствую я своей пустой шкурой
Она считала, что смерть неизбежна. Как неизбежно пробуждение от самого долгого сна, как неизбежны безразличные объятия земли при падении с высоты. Она играла на скрипке и каждый раз предчувствовала скорый обрыв струны. Он сладким уколом щемил ее сердечную мышцу и звенел о предстоящей душевной утрате. В ласковой пустоте концертного зала, она стояла одинокая и чувствовала себя матерью, стоящей на могиле своего сына. Всего несколько черных осколков земли и между ними навечно застывший холод. Невидимые нити души рвались как ломкие волосы, оставляя безжизненные пряди, которым некуда больше расти. Расчесывая свои поседевшие волосы по утрам, она смеялась их выпадению и чувствовала в них больше смысла, чем во всей своей неспособности пить остывший кофе. Утренний ветер, шевеливший занавески в пустой комнате, околдовывал ее взгляд нежной страстью, от которой под ним трепетала пожелтевшая ткань. Наблюдая их странные ласки, он стряхивала сигаретный пепел, такой же серый, как ее охладевшие к жизни ресницы. Расстворяя в ванной гуашь, она рисовала зачатие мира и долго смотрела, как невесомый розоватый дымок спешит окрасить собой все пространство. Когда вода становилась слишком холодной, она выливала банку черной краски и ложилась смотреть сны. Холодная черная ванна казалась ей чистой как мел, и сладкая дрожь, бившая хрупкое тело, была партитурой ее неизбежности. Надевая одежду наоборот, она восхищала сумасшедших художников, которых отпускали напиться осени для просветления душ. Один живописец признался ей в том, что знает, где прячется солнце зимой. Когда он привел ее показать нужное место, она увидела лишь дохлого котенка, на которого кто-то вылил разбитое яйцо. Художник был счастлив, что поделился своей тайной, а она до утра разбивала яйца и осторожно освобождая мертвые клетки, пускала их парить в холодную ванну. Завихряя руками послушную воду, она смотрела, как несколько десятков солнц, летят по орбитам и иногда сталкиваются, образуя желтоватую тьму. Музыка часто звучала помимо нее, произвольно вырываясь из инструмента и жадно ждущие звуков люди, скомканные в темноте, ловили текущие из нее желтые солнца своими ненасытными губами. Опустошаясь, она привычно стояла одна посреди темного зала и слышала, как тихо скрипит кресло, оставленное последним слушателем. Тогда вселенская пустота поднималась столбом и вырывалась из ее открытого рта, похожая на эякуляцию рвотой. Хватая глазами остатки тьмы, она уносилась куда-то в прохладу подвалов, где преданные насекомые трогали ее влажные щеки своими поломанными лапками и какое-то существо склоняло тяжелую голову ей на живот. Вытирая остатки рвоты, она гладила скрипку и жалобный писк струн натыкался на безразличную боль смычка. Вечером лампы мигали ей, предрекая конец нитей вольфрама, а она шла наугад, ступая на вырванные с корнями цветы и что-то тихо целовало ее шею. Ненавязчиво, как общество мертвой улитки, это что-то обвивало ее как любовница и шептало беззвучно о смерти. Пытаясь понять, где сокровищница ее опустевшей души, она колола себя длинной иглой в разные части тела и всюду одинаково откликалась на поиск лишь плоть. Один глаз стал пепельно-серым и выцвел как искусственный похоронный цветок. Ощущая себя привидением, она разговаривала с выпавшими волосами как с родными детьми, подолгу разглаживая их смертельные волны. Скрипка все чаще фальшиво звучала и была похожа на крики ворон, но жадные рты все хватали апельсины яиц ее внутренних солнц. Ее внезапный и хриплый смех проносился над залом, как эпитафия самой себе. Обернувшись в черную занавеску, она постарела в маленькую девочку и тихий хрусталь ее редких слез искрился на нежных морщинках. Вложив в свою руку окоченевшую мертвую белку, она водила по рыжей пушистой шерсти смычком и играла всю ночь сама для себя сонату. Постигая великую симфонию ночи в мерцании молчаливых окурков и океанских течениях свободного ветра, она выходила на балкон и смотрела на небо, пока глубина не гасила рассудок своим тяжелым ответным взглядом в нее. Она родилась, чтобы звучать, но кривизна окружающего пространства искажала ее звуки и оглушала в унисон с пустотой. Красивые нежные груди кололо расколотым льдом повседневности, где одна посредине пустыни жалкая птица пыталась обустроить в могилу гнездо. Птица знала, что смерть неизбежна..

 

November 10th, 2011


03:30 pm
Город обречен. Каждое утро люди чувствуют, что воздуха все меньше и почти не осталось не тронутых разложением тел. Просыпаясь со стонами и истеричными всхлипами, люди спешат к зеркалам и видят глубину покрывших лица морщин и пустоту своих глаз. Почти никто не говорит и даже по радио тягостное молчание. Лишь иногда диктор тяжко вздыхает или заходится болезненным кашлем. Затем снова заполняет эфир тишиной и так проходит весь день. Повсюду толпы угрюмых фигур, заполняющих собой автобусы, которые никуда не едут. Много часов забитый битком транспорт стоит, но водители не трогают их с места потому что куда-то ехать нет никакого смысла. Люди вздыхают и печально смотрят в мутно-серые окна, выйти наружу никто не пытается, потому что по другую сторону окон смысла не больше. И лишь когда древний будильник своим звоном разорвет тишину, очнувшиеся от оцепенения люди неспешно побредут к выходу. Водитель автобуса проводит их безучастным взглядом и продолжит сидеть до утра, пока его не сменит другой водитель, который также никуда не поедет. В похоронных бюро огромные очереди. Люди записываются на собственные похороны и делают это с каким-то лишенным жизни остервенением, будто организация смерти для них последнее, что имеет какое-то значение. Родители потеряли интерес к своим детям, они избавляются от них, бросая в темные подвалы к одичавшим кошкам. Там дети гибнут в одиночестве и с тяжелым грузом в душе. Некоторые закапываются в землю с головой и задыхаются в черноте. Их души не в силах уйти в иные пространства и остаются висеть грязной пылью рядом с гниющими телами. Ни у кого не осталось надежды и сил к жизни. На лице каждого читается понимание близкого конца. Потерявшие связь сами с собой люди, жгут книги и мусор, глотают горсти черного горького пепла и совершают монотонные однообразные движения. Со стороны похоже, что люди совокупляются с пустотой, подаваясь телами в отсутствующее прострастно и возвращаясь, как часовой маятник. Они включены в этот бесконечный ритуал и их механические устремления не затрагивают свернувшихся улиток их душ. Царящий повсюду распад не ужасает людей, они не воспринимают смерть как что-то изрядное. Вокруг множество трупов, которые никто не спешит убирать. Теперь незачем прятать под землю то, что стало лицом необратимости. Люди ходят среди трупов, неспешно обходя или наступая на них, но это множество разлагающихся тел воспринимается ими как обычные предметы, такие же как грязь или упавшее дерево. Приходя домой, семейные пары уже больше не чувствуют душевной связи. Они проводят время в разных комнатах, избегая смотреть друг на друга и охватившее их безразличие так глубоко, что часто люди ошибаются домами или намеренно заходят в чужие квартиры. Мужчинам неважны конкретные женщины и они проводят ночи с любой из них. Бывает, что в одной постели спят несколько незнакомых друг другу людей. Их не смущает нагота и близость чужих тел. Все одинаково чужды друг другу и спят словно впавшие в спячку холодные змеи, заползшие под корни дерева и прижавшиеся своими телами к таким же как они, ждущими наступления лета. Утром, проснувшиеся люди выходят на кухни и пьют выцветший кофе. Они не смотрят друг на друга, не произносят ни слова и вскоре расходятся, чтобы больше уже никогда не увидеться. Впрочем, даже если новая ночь сводит некоторых из них снова вместе, они не узнают друг друга и их обоюдное безразличие лишь нарастает. Все птицы в городе почернели. Как случайные кляксы они мерцают в пространстве и ведут свою странную жизнь, до которой никому нет дела. Лишь некоторые люди ловят больных птиц и лежат вместе с ними в небольших углублениях в земле. Им кажется, что они высиживают птенцов в своих гнездах, но больные птицы лишь умирают и тогда люди выходят на поиски новых птиц, которых также несут в свои гнезда. Рождения детей не ждут. К их появлению относятся безразлично, не ощущая в новой жизни чего-то нужного. Женщины не желают выкармливать своих детей, они не производят молока и смотрят, как младенцы стремительно умирают. Не чувствуя скорби, матери относят своих невыживших детей на городскую свалку, выстраиваясь в вереницу огромной очереди желающих сбросить ненужный груз. Бросив свертки с мервыми младенцами, женщины уходят под крики черных птиц. Ночь сменяет безумие дня. Люди спят, но никто из них не ощущает желания проснуться. Пробуждаясь, они кричат от натиска грубых объятий жизни и спешат к зеркалам, чтобы увидеть как кожа все меньше отражает жизнь. город обречен и воздуха становится все меньше..

 

November 3rd, 2011


11:13 am



 

October 31st, 2011


12:08 pm
Душный вечер. В воздухе чувствуется распад. Наэлектризованные не выраженные молнии прорезают пространство, нагнетая напряжение. На окне комнаты посеревшая занавеска. Ее волнует воздух, тяжелый, как дыхание тысяч старух. В уютном кресле напротив окна застыл труп, его голова прикрыта газетой. Это бесформенный старик с распухшим телом. Его большое морщинистое лицо до смешного серьезно. Она подходит к креслу, отбрасывает газету и смотрит в глаза старика. Они пустые и кажутся подделкой, какие часто вставляют в чучела зверей. Проходит несколько минут, она тычет пальцем тело в шею и щеки. Упругая резина, противная на ощупь сопротивляется и отстаивает свою форму. Щелкнув по лбу мертвеца, она выходит из дома. Идет по темному двору, не обращая внимание на бредущих следом дворовых псов. Закуривает, но не вдыхает дым, а просто рисует в темноте движения огоньком сигареты. Идет по лужам, смотрит в отражения и улыбается. Редкие прохожие сторонясь проходят мимо. В них страх, они готовы пугаться даже собственной тени. Она выходит на набережную, смотрит на мерцающие вдалеке огни. Город живет электрическими импульсами, дрожащими в такт с душными снами. В черной воде своя жизнь, до которой ей нет дела. Ее грудь оголена и она позволяет ночи обнять себя. Легкий транс и приятное беспамятство вплывают в ее рассудок и она садится на корточки, чтобы не упасть. Какие-то тени проносятся мимо. Голоса. Ничто не существует, картонная плоскость мира не верит сама в себя. В этой тошнотворной декорации и карикатуре на жизнь, бродят какие-то люди. Они статисты и навязанные им роли просты как сценарий дешевого фильма. Под ее прикрытыми веками проплывает вечность. Она видит океан, вбирает его в себя до последней капли и растворяется, теряя себя. Бесформенной волной набегает на скалы и находит в этом движении больше смысла чем во всей своей предыдущей жизни. Возвращаясь в себя, она встает и смотрит на реку. Зажигает сигарету и долго наблюдает за танцем огонька, отражающегося на неспокойной поверхности. Не желая дышать тяжелым ночным воздухом, она останавливает дыхание. Через пару минут изнутри рвется вакуум, но она запрещает себе дышать. Легкие дрожат от недостатка наркотика и перед глазами мигают разноцветные огоньки. Не в силах перебороть тягу к воздуху, она начинает дышать и становится противна самой себе. Не считая себя своим телом, она оставляет его стоять у набережной и выходит наружу. Легкость от внезапной наготы окрыляет. Чувствуя в себя силы лететь, она поднимается в воздух. Набирает высоту и смотрит на город. Наверху воздух чище и ветер свободен от людской нечистоты. Одна во всем мире, она летит в пространстве и посылает сигнал летящему лайнеру. Он опознал ее и послал ответный сигнал, который никто из спящего экипажа не заметил. Улыбнувшись, она устремилась в космос. Оставив землю вдали, ее возносит все выше, в непроглядную холодную тьму. Крошечный шарик земли кажется ей смешной ягодой, затерянной на ночной поляне, залитой холодным светом несуществующих звезд. Потеряв все земное и ощущая покой, она расслабилась и позволила космосу управлять ее движением. Огромная пустота обняла ее незримые плечи и понесла уверенно как волна. Насыщаясь покоем и отсутствием света, она дрейфует тысячи лет. Пока наконец не встряхивается и не соскальзывает вниз пустоты. Там, далеко, за пределами видимости, мерцает неспелая ягода - земля. Внизу дожидается лишенное сути тело, в которое пора возвращаться. Юрким дельфином, она устремляется вниз, улавливая нужные волны. Земной шар растет с каждой секундой и вот уже заслоняет собой все пространство. Пробивая невесомую мякоть облаков, она снижается и уже видит город. За целую вечность в нем не произошло ничего, что имело бы смысл. Спокойное тело все также стоит и вглядывается в монолитную тяжесть черной воды. Теплая грудь, оnкрытая ночи, дышит легко, будто в глубоком сне. Соединяясь с собой, она чувствует странный комфорт, который бывает только после долгой разлуки души и тела. Снова закуривая, она также неспешно идет вдоль набережной, отстраненно наблюдая мерцание спящих огней. Глубокая ночь избавилась от прохожих. Электрическая пустота принимает лишь ее одну, не спящую в этот час. Она идет и улыбка сама управляет ее губами. Немного дрожа от ночной прохлады, она смотрит глубоко внутрь себя. Там сжался до следующей ночи космос, который всегда был и которому навсегда принадлежит она..

 

October 20th, 2011


02:45 pm - .
Черные дыры окон спящих домов источают гнилую прохладу. В некоторых мрачных проемах застыв стоят мертвые кошки, которые смешно скалятся и смотрят янтарями стеклянных глаз куда-то вдаль. Одинокий мрачный дворник, укутанный в разлагающиеся обноски, бесцельно скребет лопатой мокрый асфальт, пытаясь стереть отражения тусклых звезд. Темнота поглощает пространство, просачиваясь в каждую пору спящего мира, отравляя открытые рты откинутых люков колодцев. Одинокие птицы заигрывают с собственными тенями и точат клювы о ржавые трубы, торчащие из земли как остовы скелетов каких-то древних существ. Посреди этой хаотичной симфонии стоит невесомая девочка. Ее кожа излучает приятный желтоватый свет, какой обычно исходит от спелого сладко-медового яблока. В одной руке девочки сжата лапа дохлой собаки, с которой живодеры содрали шерсть и, вывернув наизнанку, надели обратно. Собака болтается как мягкая игрушка и синева ее разлагающейся плоти мутно блестит в исходящем от девочки свете. В другой руке вяло болтается конечность огромного эмбриона с искривленной как гриб головой. Глаза существа приоткрыты, но в них не читается мысль. В похожей на ядерный взрыв голове густым туманом стелятся сны, лишенные человеческих форм, будто это мысли вселенной, обреченно беременной новым большим взрывом. Девочка тихо стоит, сжимая в ладонях конечности родных ей существ и в ее волосах порхают мотыльки с покрытыми воском крыльями. Странная близость объединяет вывернутую шкурой наружу собаку, неярко светящуюся девочку и бессознательный эмбрион огромных размеров. Кажется, что все они есть единое существо, разделенное в разные плоти и по-разному ощущающие свою смерть, но прошитые незримыми нитями, обмотавшими их в один большой кокон, из которого струится безумие, направленное внутрь себя. В огромном забытом пространстве спертая душнота. Ночь похожа на дырявое одеяло, которым накинули туловище мертвеца, через отверстия ткани мерцают звезды, но это не тревожит укрытое тело. Духота, уходящая в космос, заставляет пространство молчать, как клавиши фортепьяно, прикрытые крышкой, словно монолитной строгостью закрытого гроба. Тихо светящаяся троица продолжает стоять у обочины дороги, по которой проезжают спящие грузовики, из кузовов которых выпадают куски твердой глины и ошметки чьей-то плоти. Прощаясь со смертью, высохший труп мягко бросается под колеса и размалывается в хрустящую пыль, взметающуюся до небес. Искрясь и возносясь ветром, измельченные в порошок кости летят вглубь черных дырок окон, где оседают на мраморных лицах спящих людей. Через сны они чувствуют привкус смерти и их губы неосознанно сосут несуществующую грудь, стараясь проглотить черноту, проваливающуюся на дно колодцев их душ. Выползшие на поверхность земли черви наслаждаются невесомой пустотой и улавливают свет, который небрежно бросают им звезды. Хватая тот свет, они затем уносят его в свои норы, чтобы греться его холодным мерцанием. Черное небо их рыхлой земли лишено своих звезд, что понуждает червей искать дивный свет за краем неба, в необъяснимом для них невесомом пространстве.
Так извивается ночь, расползаясь в каждом и единяя всех под своей темнотой. Как проводник между миром живых и мертвых, между материей и пустотой, тьма скрепляет цепким фундаментом сущее и управляет им вечность, пока не откывает свой глаз далекое чуждое солнце. Но ночь уходить не спешит. Она отливает как океанские волны, уходя каждый раз будто навсегда, но оголенное под солнечным светом тело вселенной помнит спокойный уют и в складках бесчисленных душ сохраняет кусочки хозяйки. Проходит лишенный самостоятельной сути день и океанские волны возвращаются с шумом, отбирая пространство, чтобы снова расстворить все в единую массу, из которой причудливо формируются сны. Накладываясь будто глиняные маски на лица спящих, этот бульон из протоснов владеет их душами безраздельно. И снова выходит к дороге источающая мертвый свет девочка со своими спутниками, а мчащиеся вникуда машины обливают их брызгами тусклых ламп, гаснущих в темноте глубоко спящей единой на всех души..

 

October 10th, 2011


01:14 pm


Тень каменела. Невероятно тяжелая и холодная как скала, она нависала над женщиной и стремилась ее раздавить. Напуганная и обессиленная, женщина бежала без оглядки, пряталась в хорошо освещенных помещениях или в полностью темных пещерах, где тень расстворялась в холодном пространстве и терялась в еще более черной пустоте. От постоянного страха быть настигнутой, лицо женщины утратило мимику и походило на восковую маску, немного расплавленную и измятую. Украдкой она пробиралась к дому, прислушиваясь к ветру за спиной и ледяному дыханию, которое стало как никогда близко. В ванной она резала вены и окружала себя зеркалами, стараясь прорваться по ту сторону амальгамы, чтобы оставить в одном из отражений тень, оторваться от нее. В отчаянии она изрезала всю спину, надеясь вместе с кожей отделить от себя и своего преследователя, но мучитель так глубоко въелся в тело, что простым срезом кожи от него не избавиться. Он пустил корни в самую глубь, укрылся в черноте ее лона, будто раковая опухоль окутал легкие и позвоночник. Средоточие боли пришлось на живот, который стал похож на отвисшее гнездо тени, в котором она кутается и пухнет как вата, распуская свои темные нити во все уголки своей пленницы. Рентгеновский снимок не выявил тень внутри тела, но женщина знала, что она там и никакими лучами не вскрыть этот гной, внедрившийся в нее на уровне клеток, пробравшийся в подсознание и терпеливо поджидающий свою жертву даже во сне. Опасаясь быть задушенной во время сна, она порезала горло и вставила в гортань металлическую трубку, через которую похлюпывая тянула в лекгие воздух. Чтобы тень не вылезла из-под смеженных век, она облила их клеем и для надежности сшила нитью. В мучительной черноте женщина пролежала несколько суток, бред перемежался с кристально чистым осознанием обреченности и близости смерти. То проваливаясь куда-то в глубину своего подсознания, то выдергиваясь уколом очнувшегося от наркоза рассудком, она молила несуществующего бога о спасении. Когда из груди волнами вниз пошли колебания, женщина поняла, что тень готова ее раздавить, прорвавшись наружу черным фонтаном. Не в силах разомкнуть склеенных глаз, она на ощупь ползла по квартире. Со стороны казалось странным видеть несчасную женщину с огромным животом, хватающуюся за предметы и спешащую к двери. Полупрозрачная ночная рубашка намокла от крови и холодного пота, хрупкие пальцы с поломанными ногтями цепляются за ускользающее пространство, а в животе все усиливаются пульсации. В голове женщины билась мысль, что тень почуяла неладное и стремится скорее покинуть тело. Нужно было успеть, опередить тень, которая сама стала пленницей, зажатая в глубине живота и уже понимающая, что ее владелица не намерена выпускать ее. Содрогаясь от боли, женщина выла, когда тень сжимала ее внутренности и истерично билась в поисках выхода, но желание умертвить своего врага придавало ей сил и даже звук лопающейся селезенки и хрустящих ребер не остановил продвижение женщины к двери. Нащупав замок, она отворила его и пользуясь тем, что тень на мгновенье затихла, женщина бросилась вдоль стены, к окну. Там, в глубине серой и загаженной лесничной клетки, она по памяти отыскала окно и вскарабкалась на подоконник. Внутри завизжало. Вся подкожная плоть заходила, задергалась и забилась, темные пальцы скребли каменными когтями живот с той стороны, уже понимая свою обреченность. Бессильно толкая стекло, женщина с искаженной улыбкой схватилась за живот, не давая ему разорваться и ударила головой окно. После тяжелой борьбы сил не осталось, стекло звенело, но не поддавалось ударам. В последнем мучительном порыве женщина сумела разбить окно и нелепо вывалиться, держа двумя руками взбесившийся живот. Невесомый миг падения был так прекрасен, что лицо женщины разгладилось на мгновение и ей показалось, что через зашитые веки она видела перевернутые корнями вверх деревья, которые тянули со всех сторон к ней свои ветви, а она к ним стремительно приближалась. В последнюю секунду женщина вздохнула так глубоко, что ей почувствовалось, будто она вобрала в свои ноздри вселенную и пропустила в свои лекгие бесконечность, которая добежав по крови до забившегося бешенно сердца, резким ударом взорвала ее на миллиарды молекул, которые отдалились друг от друга на миллионы световых лет и стали звездами.
Обнаружившие внизу женщину люди проявили безразличие к ее падению. Они лишь тупо стояли около коченеющего трупа и смотрели как неуверенный снег укрывает собой то, что осталось от женщины. Кто-то внимательный разглядел, что из-под прилипшей ночной рубашки из распахнутого живота виднеются очертания розоватого младенца, спешившего, но так и не успевшего увидеть свет..

 

October 1st, 2011


09:13 am - .


.Collapse )

 

September 30th, 2011


08:01 am
В прихожей пахнет сыростью. Тусклая лампочка, заляпанная то ли краской, то ли кровью, едва освещает заваленный хламом коридор, в глубине которого девочка играет со своей свиньей. Других обитателей в доме нет. Относительное одиночество не мешает ни свинье, ни ее хозяйке. Свинья носит имя Алиса и выглядит довольно странно. Вся измазанная грязью и исхудавшая, она безотчетно грустит, но чаще всего просто отсутствует. Имя девочки неизвестно, откуда она появилась и кем рождена, тоже загадка. Возможно она появилась сама по себе, как появляется от сырости плесень. За пределы дома свинья и девочка выходят редко, а когда это случается, они непременно возвращаются мокрыми от чужой крови и с раздувшимися от мяса животами.
Вероятно, и девочка и свинья суть одно и тоже существо, появившееся в двух разных телах одновременно. Девочка любит ухаживать за своей питомицей. Она покрывает густым слоем пудры свиные щеки, помадой выкрашивает рот и малюет карандашом брови. Алиса не реагирует на украшения, которые девочка вешает на ее желтоватые уши и тоненький хвост. Ближе к ночи они сдвигаются. Девочка достает огромный нож и с легким усилием вспарывает брюхо свиньи. Выскребает горы кишок и прочего потроха, отбрасывает ненужное прочь. Свинья мелко подрагивает лапами, кровь густо хлещет из взрезанных ран. Когда нутро свиньи становится пустым и просторным, девочка достает сухую траву и выстилает ей внутренние стенки живота. От потери крови зверь затихает и впадает в глубокую полусмерть. Девочка снимает с себя платье, колготки и туфли, после чего приоткрывает руками вход в брюхо свиньи. Осторожно просовывает в пахнущую кровавым паром тушу одну ногу, затем вторую и втягивает себя внутрь. Целиком поместившись в брюхо, она прикрывает кровавую штору и оказывается в душной пустоте. Кровавый вакуум опьяняет, нахлынувшая темнота кружит голову. Девочке кажется, что она попадает в Космос. Внезапный холод и невесомость подхватывают ее и несут куда-то в едва видимый водоворот звезд. Вращаясь среди их мерцания, девочка замерзает в кусок голубого льда, который обрастает щетиной острых кристалов. Где-то глубоко внутри льда съежившимся эмбрионом замерла девочка. Ее сознание спит, укрытое спокойной толщей безразличного холода и ничто не тревожит застывшие тонкие мысли сотни тысяч лет. Здесь ничто не имеет стремления, потому что двигаться некуда, всюду смерть. Через миллион лет течение выносит огромную глыбу льда куда-то на край вселенной. Застывшие мысли тянутся за льдиной мерцающим шлейфом, повторяя вновь и вновь свой путь вникуда. Пока наконец однажды яркая капля крови не проносится метеоритом через пространство, нарастая в размерах и раскаляясь от безумной скорости. Неумолимо настигая покоящийся в вечности лед, капля крови уже похожа на расплавленный металл, слепящей рекой срывающийся из плавильного чана. В последний миг до столкновения оглушающая тишина, в которой уже слышны отголоски предстоящего взрыва. Гигантский столб света прорезает голубую скалу, под километровым слоем льда которой, беспробудным сном застыл эмбрион. От столкновения света и холода все распадается на атомы и нейтроны, облако пара застилает собой болезненно ежащуюся вселенную. Пространство дрожит и готово распасться, даже звезды тонут в невесомости, все ярче разгорается свет. Наконец кровь достигает своей цели и тонкой пленкой растекается по спящему эмбриону. Остатки застывших в древности мыслей начинают виться, плести пока еще слабые и кривые узоры. Когда они разбухают до целостных мыслей, эмбрион начинает расти, вбирая в себя Космос, засасывая под кожу пространство и впитывая звездный свет. Вселенная скручивается и сминается, как тетрадный лист, искривляется и становится плоской. В самом центре утратившего глубину пространства вращается тело, котрому нужен свет. Огромные руки тянутся туда, где инстинкт ощущает выход. Там, где миллиарды лет назад опустилась кровавая штора, руки нащупывают прорезь и тело выскользает в свет. Ослепленная голая девочка ищет глазами одежду, которую она сбросила еще до того, как родилась и погибла вселенная. Пока, с трудом, привыкая к движениям, девочка примеряет одежду, свинья начинает подергиваться и зарастать. Будто смыкается невидимая молния и сам собой исчезает разрез, наполняется внутренностями брюхо, разгоняется в венах остывшая кровь. Через пять минут посреди комнаты стоит девочка рядом с которой тоскливо сидит свинья. Новый день родил их, вернул к жизни, чтобы дать прожить до новой ночи, когда девочка достанет нож и в тысячный раз откроет изнанку вселенной..

 

September 19th, 2011


10:12 am - .


Я назвал ее своей сестрой и она не возражала. У меня прежде никогда не было сестры, поэтому мне было приятно обрести ее в холодном смирении мертвеца, лежавшего передо мной. Восковые скулы застыли в чуть заметной улыбке, а крошечные бороздки морщин растянулись в неуловимую сеточку. С правой стороны лица в щеке была огромная дырка, края которой бугрились розоватым мясом, похожим на застывшую мякоть извлеченых из раковин улиток. Чтобы немного скрасить их сочный покой, я вставил в отверстие на щеке оторванный бутон пунцовой розы. Он встал ровно посередине, прикрыв своими лепестками обнаженную рваную плоть. Рядом с сестрой я лежал вечность, рассказывая ей о темноте и согреваясь исходящим от нее могильным холодом. Мне нравилось гладить блестящие серебром волосы, застывшие как внезапно оледеневший водопад, струи которого загнаны в оковы смиренных кристаллов. По гладким прядям ползали черви и порхали мотыльки, все они находили мою сестру прекрасной, равно как и я. Мне хотелось впустить в свои вены ее застывшую кровь, но не в силах придать ей течение, я просто смешал ее кровь со своей и мы молча дали друг другу клятву вдохнуть наш перемолотый прах в вечность. По-братски, я гладил ее живот и спокойные руки, под кожей которых какие-то твари спешили прожить свою тленную жизнь. Я не сердился, ведь и во мне постоянно рождаются и умирают цивилизации, для которых я вселенная и вместилище их похожих на пыль душ. Вечером я помог сестре подняться из гроба и подойти к окну, в перекошенной раме которого были видны холмы и горы, в вершинах которых кружили стаи огромных черных птиц. Сестра смотрела не видящим взглядом, пронзая монолит тысячелетних гор и ее окоченевшие пальцы чуть заметно дрожали, будто передавали мне очень тихие ноты, звучащие степным ветром в ее погасшей душе. В старом шкафу я подобрал ей одежду, осторожно одел и мы вместе пошли поклониться смерти. Дворовые псы с интересом лизали ступни моей королевы и скулили, когда лед ее пальцев трепал их загривки. Мы шли по ночным улицам, держа друг друга за руки и я чувствовал каждое мгновение пустоты, заполнившей сестру изнутри. Мне хотелось стать эмбрионом, чтобы забраться в ее остывшее лоно и тихо уснуть под сводами дремучей пещеры и уже никогда не родиться вновь. Я стал бы самым центром ее успокоившегося сердца, средоточием льда и отсуствия смысла. Вмороженный в нее, я испытал бы самый прекрасный и самозабвенный сон. Под легким порывом ветра сестра едва заметно улыбается, лепестки розы, вставленные в дырку в щеке, смешно пляшут и обволакивают нас своим ароматом. Я встаю на колени и целую живот сестры, трусь о запястья своей головой, готовый заплакать от бесконечного счастья. Сестра гладит мои волосы и прижимает меня к себе крепко и нежно. Она холоднее камня и мертвее его в сотню раз, поэтому мне она ближе всего живого и мертвого на свете. Из кармана своего пиджака я достаю погнутый нож. Вкладываю его в ладонь сестры и сжимаю своей рукой. Поржавевшим и шершавым от зазубрин лезвием я двигаю нож по своему горлу. Сестра спокойна, но меня изнутри бьет глубинная дрожь. Поначалу содрав кожу, а затем углубив лезвие, мы движемся навстречу друг другу. Мне уже не нужно помогать сестре, ее рука сама раздирает мою гортань и выскребает остатки артерии. Легкий фонтан заливает наши тела и в нетерпении я сам насаживаюсь на полотно лезвия. Захлебываясь кровью, я слышу тихий смех сестры и дергаюсь в приятной агонии. Через несколько минут кровь покидает меня и я возвращаюсь в вечность, влекомый родным голосом через толщу бесконечного льда. Отстраненный и изолированный сам от себя, я поднимаюсь с колен и смотрю, как огромные птицы доклевывают мою растерзанную душу. Став как никогда ближе к сестре, я прижимаюсь всем телом к ее застывшему трупу и чувствую, что мы стали единым целым. Мы стали скалой, в вершине которой уже парят большие черные птицы..

 

August 9th, 2011


04:35 pm - .
Василий родился ребенком вялым. До трех лет не умел сидеть, заваливался на бок, как вареная колбаса. Рот у него категорически не закрывался и с тонких губ постоянно стекала густая слюна. Выглядел Вася сообразно: приплюснутый лоб, похожий на клюв нос, островки шерсти за сморщенными ушами. Два безразличных глаза выдавали в нем заложника душевной болезни. Кое-как дотянув до школы, Вася был направлен для обучения, но знания проходили сквозь него как воздух, не оставляя в памяти даже намека на свое существование. Родители относились к нему как к собачке, наделенной зачатками разума. Удобнее всего было кормить его из блюдца с пола, поскольку принятие пищи в обычном порядке Вася так и не освоил. Отец Васи сначала стеснялся выгуливать сына во дворе, но затем увлекся спиртным и стало не до стыда. Чтобы контролировать выгул сына, он часто повязывал к его шее поводок и отпускал его поползать на площадке среди других собак. Гулявшие мимо старушки поначалу сомневались, что Вася собака, но потом отец сумел убедить их в животном происхождении мальца и все как-то свыклись видеть его ползающим на четвереньках среди своры дворовых псов. Лишь одна особо причудливая старушка стремилась отогнать Васю палкой от своего полулысого пуделя, опасаясь, что Вася ненароком обрюхатит ее питомца. Вася же, впрочем, и не помышлял о подобном. Ему было уютно нюхать собакам хвосты, задирать удрученных кошек и копошиться носом в дерьме. Когда отцу становилось совсем весело от принятого зелья, он на спор с приятелями бросал Васе палку и очень огорчался, когда более юркие псы опережали сына в проворности. Тогда он хватался за поводок и тянул безвольного Васю домой, причитая и браня его за неумелость и неспособность дать собакам отпор.
Мать Васи была женщиной строгой. Она отказывалась верить в то, что он ее сын и уверяла всех, что зародился он в ней по ошибке. Иногда она убеждала окружающих, что его настоящего ребенка подменили, подсунув неспособного к самостоятельной жизни уродца. Бывало, что она густо оплакивала своего похищенного сына, воображая себе красавца с ученой степенью, который и есть ее настоящий ребенок. Вася при этом тупо смотрел на ее вздрагивающая грудь и пальцем размазывал слезы.
Как бы то ни было, но годы шли и Вася становился взрослее. С собаками он больше не бегал, потому что отец отравился и умер, а кроме него никто больше не любил выгуливать Васю на поводке. Мать устранилась в себя и игнорировала не только родство, но и само существование Васи. Доходило до того, что она просила Васю разыскать ее сына, описывая его в самых лучших красках, однако Васе было невдомек и он только хмурился и ковырялся в носу. Со временем мать Васи вымыслила своего сына равным богу и ушла в бесконечное поклонение своей утробе и исторгнутому из нее божеству.
Параллельно Василий собрался создать семью. Его надоумила на это одна глухая старуха, сказав, что Васе нужно жениться. Поскольку женщин готовых обеспечить Васе приплод не нашлось, радушный сосед вырубил топором из осины небольшое бревно, обтесал его и преподнес Васе под видом невесты. Очарованный Вася тут же принялся примерять свои члены к бревну и остался очень доволен подходящим по размеру подарку. Решено было не медлить и отметить свадьбу. Сочетали Васю с бревном под матерную брань дворовых пьянчуг и собачий лай. Присутствовала глухая старуха, сосед с топором и непрестанно утробомолящаяся мать. Все были очень довольны и рады внезапному счастью Васи. Бревно нарядили в белую фату, подкрасили краской и утыкали подвявшими цветами. Вечером Вася лег спать, обнимая бревно и тычась в него своим воспрявшим инстинктом. Ему казалось, что он протыкает собой радугу или грозится торчащими гениталиями самому солнцу. Бревно же отвечало податливостью и смирением, а также тихим поскрипыванием и запахом свежих дров. Повылезавшие из-под коры жуки и черви с удивлением наблюдали, как полоумный Вася с блестящими пустотой глазами вжимается в древесную нишу, заполняя их родной дом своим вялым телом. Кончая в сердцевину бревна, Василий испытал самые сильные из осмысленных чувств, после чего прижался ослабший к супруге и тихонько поскуливая, не размыкая объятий, уснул..

 

06:26 am - Red Night

 

July 28th, 2011


10:27 am - Crawling God grinds Summer knives


Осквернением смысла стекает в нутро беспорядочно воя расплавленный нотами хор уязвляя сердечную мышцу
Острый скальпель вскрывает гноение чувств обнажая пронизанный ветром обморок застывший среди лавы лопнувших искр пустых яйцеклеток
Бездумно гонимый кислород ожиданий готов отравить болото нейронных обрывков в которых уставший философ разлагает сомненья сгоревшей листвы
Освежая скользким отчаяньем крылья бьется точка на черном холсте изогнутой ленты мертвых сомнений и крепнет бутон обреченной на химию лжи
Торопливым движеньем срезая зрачки разбухает вечность под тяжестью швов свежевырытых шрамов
Позабывший себя железный бетон вытекает из почерневших белков лопнувших глаз уткнувшихся в бесконечность могильного неба
Над дряблой чертой протухшего солнца опрокинутый плоский закат рябит миллионом зеркал чешуи потерявшей привычную кожу
Сухой порошок заполняет готовые лопнуть легкие и формирует слепок удушья в венозной веревке обвившей припадок из воска пред ампутацией дрогнувших птиц на последнем глотке увязших в черной бахроме слепой паутины

 

July 6th, 2011


11:35 pm

 

11:23 pm - Здравствуйте, дети
Еще немного поразмыслив над тем, как поступить со своей находкой, я обвязал шею трупа крепкой веревкой и поволок на рынок. По пути мне пришлось несколько раз останавливаться, чтобы перевести дух и осмотреться на местности. Чьи-то жадные глаза провожали меня взглядами и наверняка желали отобрать мою ношу. Пару раз мне даже пришлось отгонять бродяг и собак, которые окружили меня и приловчились кусать мертвеца за бледные пятки, когда я отворачивался, тащив за собой труп. Им хотелось сожрать утопленника, но у меня были другие планы. Проделав немалый путь, я оказался на базаре, где бойко шла торговля и сновал сомнительный народ. Пристроившись к старушке, сидевшей на огромном мешке и торговавшей кошачьими глазами, я усадил мертвеца у стены и стал ждать предложений. Старуха повела себя на удивление миролюбиво, протянула мне граненый стакан, наполненный до краев выковыренными кошачьими глазами. Я отказался, чем вызвал ее смех, сменившийся хлюпающим звуком, с которым она втянула в себя половину стакана. Другие торговцы не обращали на меня никакого внимания и на все лады хвалили свой товар. Выделялся пузатый мужик, на голове которого была верхняя половина козлиного черепа. Тоненькой косточкой он стучал по своему головному убору, призывая зевак купить кишки, заботливо выложенные на прилавок. Еще очень привлекала внимание маленькая девочка, обвешанная вытянутыми жилами словно рыбацкой сетью. В общем, торговля шла полным ходом, отбоя от предложений не было, как не было прохода и от толп посетителей, ошалело снующих по торговым рядам с выпученными глазами. Уже через несколько минут на моего мертвеца отыскался покупатель. Это была смрадная старуха, жующая какие-то черные куски мяса, обвешанная лоскутами высушенной кожи. Оценив мой труп совсем дешево, старуха попросила упаковать его. Из-за ее жирных боков вынырнули два кучерявых смуглых карлика и принялись торопливо заворачивать в пакет покупку. Один карлик был совсем низкий, ему было привычней ходить на четвереньках, чем на двух ногах. Он все время норовил укусить труп за щеку, но старуха отгоняла его словно шавку острой палкой. Второй карлик был суетлив и очень деловит. Едва доставая трупу до груди, он поднял его как персидский ковер и, перекинув через плечо, заторопился короткими ножками вслед за старухой. Мне стало любопытно, зачем этой троице понадобился бесхозный мертвец с непонятной старческо-детской внешностью. Нагнав их у выхода с рынка, я спросил у старухи, что они собираются делать с покупкой. Недовольный карлик огрызнулся на меня, будто я пытался украсть его добычу, но старуха усмирила его ударом палки. Она выплюнула кусок жира себе под ноги, прошамкала что-то, но я не смог понять ее слов. Другой карлик подхватил с земли грязный кусок жира, жадно пропихнул его в рот, давясь и порыкивая. Оставив спешащую старуху с карликами в покое, я вернулся на рынок. Остервеневшие люди устраивали ссоры с продавцами, желая получить товар за меньшую цену. Кому-то удавалось сломить наглых торговцев, а кто-то затихал под торопливыми тычками ножа, сам становясь частью торговли и привлекая новых желателей свежего мяса.
Странный полурозовый туман стоял над базаром, в котором сновали ужасные фигуры. По земле текли красные ручьи, слышались стоны, ругань и звук ломающихся костей. Слегка отравившись густым смрадом, я плохо помню, как ушел с рынка прочь. Голова кружилась, на языке плясал привкус крови. Странная находка предопределила необычный день..

 

June 19th, 2011


07:59 pm - smth.else


Антонина жрала землю. Впервые она ощутила неудержимую тягу к рыхлой черной массе в детские годы, когда убежав от матери в сад, маленькая девочка розовыми пальцами пропихнула в рот несколько грязных комков. На зубах заскрипело, а в груди что-то захлюпало и стало распирать бока от безумного наслаждения. Заставшая дочку за странной трапезой мать, напугавшись, отвела ее к врачу, который успокоил женщину, сказав, что никакого вреда от земли быть не может. Врач странно посмотрел на девочку, принюхался и что-то прошептал на ухо, после чего объявил прием завершенным. Мать усомнилась в безвредности земли и дома напоила Антонину каким-то средством, от которого девочку до ночи рвало черными тягучими ручьями. Мать трясла изнуренную рвотой дочку и очень радовалась, когда со страшным хлюпаньем из нее выстреливали вязкие брызги, стекавшиеся к сливному отверстию ванны. Когда исторгаемая Антониной жидкость стала бесцветной, мать успокоилась и отнесла ребенка спать. На всякий случай с подоконника забрала все цветочные горшки и плотно прикрыла окно. Ночью Антонина мучилась голодом. Какой-то прожорливый червь, сидевший внутри ее живота стонал и требовал пищи. Извиваясь, он крутил девочку и пропитывал потом, заставляя бредить черной желанной землей. Наутро Антонина проснулась бледной и изможденной. Мать посчитала, что это последствия отравления, однако, за бледностью кожи, она не заметила, как изменился взгляд дочери. Глаза стали тусклыми, слезящимися как у старика, и безжизненными. Что-то навсегда изменилось в Антонине, будто сидевший внутри червь вытеснил из тела пышущую молодость и заполнил все пространство слепой жаждой земли. Постепенно девочка приучилась поедать землю тайком, чтобы никто не видел. Ничто другое ее не влекло и не трогало, обычные детские интересы не владели ее жизнью. Со временем, Антонина стала различать вкус земли, научилась определять ее структуру и ощущения, которые давала та или иная земля. Оказалось, что в черной почве таится бесконечное разнообразие вкусовых оттенков. Множеством эмоций, чувств и мыслей пронизана каждая крошка земли, она пропитана ими насквозь и со временем эти эмоции только набирают силу, зреют как вино, обогащаясь новыми терпкими нотками. Конечно, сильнее всего напряжение внутри кладбищенских угодий. Там земля пронизана страданиями и спокойствием, словно током, который бежит в самую глубь нутра Антонины и стегает жадного червя удовольствием. От нестерпимого внутреннего хаоса Антонина хохочет и блюет черной кашей, потом снова глотает землю и, надрываясь от внутреннего землетрясения, бросает в себя новые рыхлые комья.
С наполненным плотной массой желудком, Антонина обычно ложится у дерева и впадает беспамятство. Ей грезятся события чужих жизней, в сознание врываются какие-то странные трагедии и эпизоды смерти. Довольный червь раздувается и Антонина кладет руки на полный живот, чтобы почувствовать, как он изнутри толкает ее будто готовый к рождению ребенок. Бессмысленным взглядом она провожает мягко скользящие по небу облака, которые отражаются в ее плоских зрачках. Немного погодя Антонина начинает кататься по грязи и бить по черной жиже руками. Потом успокаивается, спускается к речке и, оголив свое тело, бредет в воду. Смывая с тела черные разводы, она глядит на свое кривящееся отражение и ощущает, как внутри недовольно возится червь. Пока что он сыт, но очень скоро напряжение сожранных с землей эмоций ослабнет, и он снова потребует пищу..

 

May 2nd, 2011


12:14 am - Сироп кульминации


С самого раннего детства Эльвиру завораживала нелепая борьба жизни за право немного отсрочить неизбежное. Началось все с раздавленного каблуком ее матери жука, который присел рядом со скамейкой в парке и показался ей ядовитым. Небрежно топнув по его хрупкому панцирю, мамаша с презрением откинула кончиком туфли лопнувшего жука и продолжила читать газету. Эльвира сидела рядом, ее ножки свешивались со скамейки, не доставая до земли и раздавленный жук привлек ее внимание. Изломанными конечностями он хаотично подергивал, зеленоватое крылышко было вывихнуто и не двигалось, а сам он лежал в пятне своих жидковатых внутренностей и пытался взлететь. Эльвиру так поразило сражение смертельно раненого жука за собственную жизнь, что она не отрываясь наблюдала за его отчаянными и постепенно увядающими движениями, пока наконец жук не застыл смешным акробатом на фоне подсохших на солнышке внутренностей.
Позже, когда Эльвира подросла, она могла бесконечно долго наблюдать, как голодные щенки с подрезанными сухожилиями наперегонки тащили свои тельца к миске с едой, визжа от боли и пожирающего изнутри голода.
Особенный интерес представляли мучения человека, шагнувшего в сторону смерти и отчаянно пытающегося не потерять свою жизнь. Случалось, его нежелание сдаваться бывало столь пронзительным, что мольбы о помощи до самой глубины доставали душу Эльвиры и вызывали у нее состояние экстаза. Она металась в ярости, кричала и билась в истерике, будто это она сама пытается удержать в своем теле жизнь, вытесняемую пустотой приближающейся смерти. Когда же человеку удавалось задержаться среди живых и одержать кратковременную победу в схватке со смертью, Эльвиру словно придавливало тяжкой черной землей и заливало холодной водой, оглушая и парализуя.
Мне нравилось наблюдать за Эльвирой, дрожащей в предвкушении очередной агонии. Будто невидимый оркестр разыгрывал партии симфонии, кульминацией которой была потерявшая веру в спасение пульсация затихающей жизни. И если кто-то фальшивил и смерть отступала, Эльвира затыкала уши от нестерпимой рези испорченных нот.
Однажды мы наткнулись на человека, который шел в лес, чтобы повеситься на дереве, под которым он часто встречался с возлюбленной. Он согласился на просьбу Эльвиры позволить нам созерцать его уход из жизни. Устроившись неподалеку на поваленном дереве, мы наблюдали за его решительными движениями, в которых едва усматривалось сомнение. Наконец, призвав свою волю, он принялся исполнять задуманное. Ласково щебетали птички, под счастливым гнездом которых человек готовился продеть голову в петлю, теплый летний ветерок трепал одежду и будоражил сознание. Довольно быстро человек сделал последние приготовления, отвернулся от нас и отбросил от ног опору. Смешно задергавшись, он стремительно наливался бурой краской, веревка сдавливала шею и последний, наполненный страданиями глоток воздуха, застыл в его легких, не находя сил вылететь прочь. Эльвира тряслась от возбуждения, горящими глазами она пожирала творившееся действие и готовилась пролить сироп кульминации в свою темную душу. В момент окончательного поражения жизни, она закричала безумным голосом и вцепилась в распущенные волосы. Сознание едва читалось на ее лице в это мгновение, казалось, что она вырвалась из тела и бросилась за исчезающей легким облачном жизнью мужчины, желая продлить свой экстаз. Не желая прерывать ее наслаждения, я осторожно покинула лес, оставив позади себя обезумевшую девушку, хватающую руками воздух рядом с покачивающимся трупом мужчины..

 

> previous 40 entries
> Go to Top
LiveJournal.com